картинка записи по умолчанию

Размывание, деструктурализация всех классов и слоев, превращение общества в аморфную, качественно однородную, вязкую массу восполнялось кристаллизацией из деклассированного материала нового слоя, единственно обладавшего сознательным интересом, сплоченностью, организованностью, традицией, внутренним гегелевским «пафосом». Теперь, при Сталине-победителе, собственно, только этот слой стал единственным реальным классом, который мог иметь представлявшую его интересы партию. 

Но в этом не бы то нужды. Он сам и был уже партией («внутренней партией», по Оруэллу, в отличие от рядовых партийцев, от «внешней партии»). 

Основной принцип воспроизводства сталинско-брежневской государственной касты — это-то и неслыханно в мировой истории — состоял в том, что вменялась серость. Или — для людей исходно одаренных — «самоизнасилование» с целью утраты индивидуальной яркости, самобытности, ее стушевывания и, так сказать, осерения. 

Такова эта удивительная… «кратия». 

Мне показалось нужным придумать новый политологический термин, которым определялась бы управляющая страта, которая не терпит полной компетентности, интеллигентности, личной яркости, свободной оригинальности, таланта. И отбирает в свои ряды по возможности бесцветный человеческий материал.

Но возникли затруднения с греческим корнем, который обозначал бы такую бесцветность. Я советовался с коллегами-античниками. Дело в том, что древнегреческий язык не знал понятия «индивидуальность», и соответственно в нем слова, указывающие на ничтожность индивида, имеют значение социальной принадлежности или моральной низости, но не «серости» как недостаточности или отсутствия оригинальности. 

Тогда я решил, что придется прибегнуть к «макаронизму», то есть словечку, в котором сознательно, на потеху, дурашливо смешивались бы корни разных языков, разных культур. «Макаронический стиль» любили итальянцы моего XVI века. Что ж, тем лучше. В конце концов, эта любопытнейшая «…кратия» не требует чистого древнегреческого неологизма. Ей лучше подойдет смешение древнегреческого с нижегородским. 

Короче, я думаю, что будет совершенно научным назвать ее серократией. 

Так решается — хотя бы в одном, социально-культурно-психологическом, плане, теперь уже и с помощью мемуаров Симонова, — знаменитый вопрос о том, кто кого породил, Сталин сталинскую систему или система — Сталина. Что было раньше, серая курица или серое же яйцо. Дескать, не мог же один Сталин все это содеять. 

О Господи, ну, конечно же, не мог. 

Но откуда мы взяли, что он был «один»? Не в том смысле, что еще существовали сотни тысяч прямых исполнителей плюс миллионы косвенных послушников. Все понимают: в этом смысле он отнюдь не был одинок. Но все кажется: «один» он — в значении какой-то особой силы и содержательности исторической личности, «один» в значении величия всемирно-исторического духа, воплощенного в политическом гении одного человека, пусть страшного и злодейского. 

Нет, дорогие братья и сестры! 

К вам обращаюсь я, друзья мои. 

Сядем и подумаем.

В итоге совокупности закономерных и случайных, общих и частных социальных процессов, столкновений, альтернативных развилок, исторических выборов направления, и в результате суммирования, утрамбовывания, затвердевания, эволюционирования каждого сделанного социального и политического выбора, решения, предпочтения; пользуясь услугами, свойствами, в том числе и ничтожностью тех или иных деятелей, вызревал, формировал себя политический режим, который не «создан» Сталиным и не «создал» Сталина, а, скорее, рос вместе с ним как СТАЛИНЫМ. И вместе со сталинской аппаратной верхушкой, и вместе со всеми «средними» и «низшими» звеньями Сталин был неповторимым «личным» элементом и, в итоге, острым соусом получившегося таким образом обильного блюда. Он сыграл грандиозную историческую роль благодаря случаю и своим замечательно пригодившимся именно для этой роли личным качествам, среди коих было и такое совершенно необходимое качество, как индивидуальная незначительность, бесцветность. Свойства возобладавшего процесса и слоя Сталин концентрировал в идеально чистом и сбалансированном виде. Его «величие» — величие этого аппарата, его сила — фокусировка силы, напора, цепкости, освобожденности от культуры. 

Сталин и Брежнев — братья, старший и младший. Кто более матери-истории ценен? В Брежневе личная незначительность низведена в быт. От него требовалось бездействие, и он прекрасно «отработал» этот исторический мандат. Коварство опустилось до аппаратных смещений, подсиживаний, сущих пустяков. Свирепость рутинно, добродушно довольствовалась сотнями жертв, тысячами жертв, но в сотнях тысяч, в миллионах не было нужды — и слава богу; Леонид Ильич с этим не справился бы. Он — выживший из аппаратного ума, впавший в младенчество Сталин. 

В Сталине личная незначительность была взвихрена историей. Такая незначительность не довольствуется «застоем», коррупцией, болтовней, она оплачивает каждый свой бездарный шаг по самому крупному счету, самому кровавому, самому катастрофическому. Поэтому бездарность на своем героическом этапе требует от Брежнева во многом совершенно иных качеств, в иной их комбинации. Даже гораздо большей грамотности. Брежнев в прежнем своем существовании, когда он был Сталиным, не мог бы не любить читать и писать. Надо было и читать, и писать. Болтливость Брежнева тогда обретала строгую и впечатляющую форму камлания. Коварство Брежнева тогда имело дело не с Подгорным, Шелепиным, Шелестом, а с Троцким, Зиновьевым, Бухариным, относительно блестящими противниками. 

Сталин был брежневым без малейшей флегмы, бытовой глупости, безволия, лени. Его умение выжидать и внимание к «организации и психологии»3 соответствовало куда более сложным ситуациям, чем те, для которых сгодился и Брежнев. Было в тысячу раз экзотичней. Бурный поток сталинской бездарности, который способен крушить скалы и увлекать за собою обломки, с ревом и белой пеной разлился в сонный брежневский плес. Только тут все разглядели, зачерпнули, подержали во рту- и поняли, что это вода. 

Сталин — это Брежнев вчера. 

У этих ничтожеств комплекс культурной неполноценности и дикарское тщеславие. Слыть политиками им было недостаточно. Замечательно, что Сталин перед смертью пожелал обнародовать свои труды по языкознанию и политэкономии. Знал бы он, что их след останется только в популярной песенке Юза Алешковского, сочиненной от имени зэка: «Товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознании познавший толк, а я простой советский заключенный, и мне товарищ — серый брянский волк». А Брежнев на исходе дней поручил сочинить для него мемуары, которые были отмечены Ленинской премией по литературе. То-то, что именно по разряду изящной словесности. Эти двое, правившие нашим государством в общей сложности сорок семь лет из семидесяти одного, больше всего на свете, по-видимому, дорожили в себе гуманитарным и писательским даром. Оба перед тем, как сесть в ладью перевозчика мертвых Харона, воскурили искупительные жертвы Афине и Апполону… 

Калинин когда-то отметил, что стиль товарища Сталина своей ясностью переплюнул стиль русских классиков. Или что-то в этом роде. Сочинения как бы Брежнева, одновременно исповедальные и директивные, проходили в школах на уроках не обществоведения, не истории, а литературы. 

Теперь, однако, приходится признать, что оба деятеля были дурными стилистами. Их социальной страте хороший слог вообще как-то не дается. 

Иосиф Бродский в Нобелевской речи сказал, что зло, и особенно политическое зло, — «плохой стилист». Однако верно ведь и обратное. Когда плохие, как на подбор, стилисты в большом числе собираются вместе, чтобы указывать другим людям, как им жить, — добра не жди. 

Это неожиданно для меня разросшееся эссе было названо «Сон разума» поначалу просто оттого, что мне не пришло в голову ничего более путного. Затем я сообразил, что такое «красивое» название вопиюще не соответствует предмету. А в этом уже, возможно, что-то есть. Во всяком случае, я решил название оставить. 

Дело в том, что Гойя, так подписавший один из своих страшных графических листов — «Сон разума порождает чудовищ», очевидно, помышлял в конечном счете о мировом Разуме, о Боге. Чудовищное зло является в мир, пока разум в человеке спит. Нечто подобное европейцы думали в течение сотен лет. Зло есть умаление Добра, прореха в миропорядке. Ну и так далее. 

Предмету нашего рассуждения этот высокий взгляд на вещи как-то несообразен. Противоположное разуму понятие — это безумие. Святое или преступное. Тема для трагического поэта, для религиозного мистика. 

У нас же, в этой истории со Сталиным и сталинизмом, без томика Зощенко и поллитра не разобраться…

Со временем возникнет полная картина того, как — безо всякой там культуры с ее разумом и безумием — чудовищ рождало хамство, попутно умертвив или растлив интеллигенцию. 

Слово «хамство» на другие языки не переводимо. Приходится заменять его словами, означающими грубость, неотесанность, злобу, наглость — короче, нечто все-таки бытовое и психологическое. При переводе исчезает странная социальная обобщенность — пропадает и библейское имя Хама, благодаря которому это может быть все-таки введено в игру культурных смыслов. «И сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Бытие, X, 9). Но, по правде, для русского слуха имя Хама в хамстве никак не распознаваемо. Этим именем мы свойски обмениваемся, ссорясь в магазинах и автобусах. А жаль! Лучше бы сохранить за ним социальную точность.

На немецком это можно, наверно, передать — поневоле вяло — как «грубое филистерство». 

Сон разума порождает Хама. «Сыны Хама: Хуш, Мицраим, Фут и Ханаан… Впоследствии племена Ханаанские рассеялись… Это сыны Хамовы, по племенам их, по языкам их, в землях их, в народах их» (Бытие, X, 18, 20). 

От сыновей Хама родилось хамство. 

А уж оно порождает чудовищ. Ибо:

…создает не сразу 
Род ни чудовище, ни полубога. 
Лишь долгий ряд достойных иль дурных 
Дарует миру ужас иль отраду. 

Закончу этими словами гетевской «Ифигении в Тавриде». В них — при желании — можно расслышать и надежду.

 

Л.Баткин
Дата опубликования: 21.12.2007

http://www.psychomedia.org/index.php?page=persons&art=1493

Еще по этой теме
Ещё от Евгений Емельянов
Еще в разделе Обо всём

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Смотрите ещё

История овощей. Какой, когда и откуда

Перец был привезен Колумбом в Испанию вместе с фасолью, табаком и другими экзотическими ов…